Оперуполномоченный наркоконтроля менял героин на гаджеты (Омск)

В Омской области вынесен приговор старшему оперуполномоченному управления Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков Владиславу Мандрыгину. Он признан виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 30, п. «б» ч. 2 ст. 228-1 УК РФ (покушение на сбыт наркотических средств в крупном размере), сообщили ИА REGNUM Новости в СКП РФ 15 ноября.

Следствием и судом установлено, что 35-летний Мандрыгин неоднократно сбывал своему знакомому героин. Так, 30 марта 2010 года он сбыл 0,07 грамма героина в обмен на usb-модем. 11 и 14 июня 2010 года он сбыл в общей сложности 0,85 граммов героина в обмен на фотоаппарат Panasonic . Мандрыгин был задержан сотрудниками правоохранительных органов во время передачи наркотического средства около кинотеатра «Атриум».

Приговором суда Мандрыгину назначено наказание в виде 6 лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима.

В Калмыкии сотрудники страховой компании выдавали фиктивные полисы ОСАГО

Правоохранительные органы Калмыкии расследуют факт мошенничества, выявленный службой внутреннего контроля компании » Ингосстрах «. Как сообщил ИА REGNUM Новости 15 ноября источник в МВД , при проверке выяснилось, что должностные лица калмыцкого филиала страховой компании принимали у автовладельцев денежные средства, выдавали полисы ОСАГО и КАСКО, однако не проводили платежи в бухгалтерской системе и не регистрировали выданные полисы.

На данный момент около 300 выданных полисов на общую сумму около 3 млн руб. являются недействительными. Ряд застрахованных лиц, после совершения ДТП, столкнулись с проблемами при выплате страховых премий и обратились в суд. Представители «Ингосстраха» обратились в МВД Калмыкии с заявлением с просьбой расследовать мошенническую схему. Сообщение о преступлении зарегистрировано в книге учета под номером 1202 от 4 ноября. Решается вопрос об инициировании проверки в отношении ряда других филиалов «Ингосстраха» и руководства компании.

В Калмыкии прошел смотр-парад в честь юбилея Басана Городовикова

Сегодня, 15 ноября, на Аллее Героев в столице Калмыкии Элисте состоялся торжественный смотр-парад правоохранительных органов республики, посвященный 100-летию со дня рождения военного, государственного и общественно-политического деятеля, героя Советского Союза Басана Городовикова, сообщили ИА REGNUM Новости в пресс-службе правительства региона.

Под звуки торжественного марша сотрудники правоохранительных органов Калмыкии прошли парадным строем перед памятником Басана Городовикова, отдавая честь прославленному Герою Советского Союза. В мероприятии приняли участие первые лица республики, гости юбилейных торжеств, жители республики.

В 1961 году Басан Городовиков бы избран первым секретарем обкома Калмыкии и возглавлял республику в течение 17 лет. С ним связано восстановление Калмыкии после Великой Отечественной войны , масштабное возрождение региона после возвращения калмыков из депортации, развитие всех отраслей народного хозяйства, строительство железной дороги Дивное — Элиста, аэропорта, шоссейных дорог Астрахань — Элиста — Волгоград — Элиста, строительство Каспийского машзавода и возвращение отгонных пастбищ Черных земель, организации новых районов в республике и создание новых совхозов и создания Калмыцкого пединститута, затем госуниверситета.

В рамках торжеств в республике прошли праздничные мероприятия, научные конференции, была учреждена памятная юбилейная медаль «100 лет Басану Бадьминовичу Городовикову». Указом главы региона Алексея Орлова Басану Городовикову за выдающиеся заслуги посмерно присвоено звание Героя Калмыкии.

Неаполь находится на грани экологической катастрофы


  Неаполь находится на грани экологической катастрофы

Неаполь находится на грани экологической катастрофы – сообщают итальянские СМИ, информируя об ухудшении ситуации в главном городе Кампании, который погружен в мусорном кризисе. На улицах лежит 1200 тонн отходов, которые не вывезли.

Городу грозит полный паралич, потому что начинает недоставать места на мусорных свалках в районе. Несколько из них уже не принимают отходов из-за переполненности.

Улицы не убраны также во многих местах вокруг Неаполя, среди прочих и в городке Джулиано.

В соответствии с обещаниями нынешнего премьер-министра Сильвио Берлускони, мусорный кризис должен был быть решен в течение 10 дней, до начала ноября.

Между тем, ситуация намного серьезнее, чем несколько недель назад. Тогда вывозу мусора мешали многочисленные акции протеста населения против планов создания нового полигона в Терзигно. В настоящее время почти нет места, куда их можно вывести.

В Москве появятся курсы военных священников


  В Москве появятся курсы военных священников

В столице могут появиться курсы военных капелланов. Об этом сообщает РИА «Новости» со ссылкой на министра обороны России Анатолия Сердюкова.

Вполне возможно, что это будет какая-то из военных академий или университетов. Планируется, что курсы смогут подготовить тех священников, которые будут выступать как кандидаты для службы в Вооруженных силах.

Ранее сообщалось, что в 2011 году на базе Рязанского училища ВДВ начнут работу курсы для священнослужителей, которые после получения соответствующего образования займут должности заместителей командиров по работе с верующими военнослужащими.

Президент России Дмитрий Медведев поддержал инициативу воссоздать институт военного духовенства. Священнослужителей в армии будет не более 250 человек, а зарплата у них будет чуть более 20 тыс. рублей в месяц.

Однажды в Америке. Серия № 1 Добро пожаловать в Зомбиленд


  Однажды в Америке. Серия № 1 Добро пожаловать в Зомбиленд

Дмитрий Власов — молодой человек из приличной семьи, а ещё талантливый журналист. Его родители когда-то приехали в Тольятти из Баку, а он сам минувшей весной отправился в США. «Часкор» начинает еженедельную публикацию дневников Дмитрия о настоящей Америке из самого центра событий.

В прошлом месяце вы наверняка были в США. И на прошлой неделе, и вчера, и, может быть, пару минут назад. Дело происходило в центре американского мегаполиса вроде Нью-Йорка. Вашим попутчиком был Ди Каприо, Обама или какой-то парень с ролика на YouTube. При этом ваше тело оставалось в России — просто вы в очередной раз подключили рецепторы к стране, производящей 70% мирового информационного трафика.

Прошлой весной я решил расправиться с виртуальными проекциями, променяв их на реальные американские декорации и людей. Тем более что в 10 тысячах километров меня давно ждали живые родственники, уехавшие из России 12 лет назад. Через три месяца Америка сказала: «Вэлкам! Вьедити сибя корошо!» — и шлёпнула печатью в моё бумажное лицо на паспорте.

Так вышло, что наши трансатлантические семейные связи не соответствуют громкому названию. Пока Америка отправляет Европе по 1,5 миллиарда е-мейлов в день, мы обмениваемся парой в месяц. Тётю и дядю за эти 12 лет я видел лишь однажды, а от двоюродных братьев в памяти остались только разбитые коленки. Поэтому, открывая Америку, я открывал для себя и этих людей вместе с их образом жизни, отношением к стране и чисто американскими привычками, что оказалось интереснее туристического взгляда на вещи. Все эти ребята, наши друзья-кинорежиссёры — Скорсезе, Нолан, братья Коэн, — показывают свою Америку, интересную, увлекательную, но имеющую мало общего с настоящей. Наверное, надоела им Родина-мать, чтобы говорить о ней в подробностях. А ведь мелочи и оказываются самыми интересными.

Каждую неделю я буду рассказывать о какой-то стороне жизни американцев, которая произвела на меня впечатление, а вы будете сразу узнавать, о чём идёт речь, по названию знакомого фильма в заголовке. Нам будет очень легко, потому что у вас уже есть заготовки представлений по каждой теме. Да пребудут с нами стереотипы!

Название пилотной серии отражает эпическое несоответствие мира реального и киношного. Нет-нет, совсем не потому, что американцы непохожи на зомби. Просто никакого специального гостеприимства в США нет. Аэропорт имени Кеннеди в Нью-Йорке встречает убойно-охлаждёнными бараками, мужеподобными таможенницами, злыми взглядами и очередью в 300 человек. Эта очередь — салат из арабов, индусов и русских. Несколько граждан Штатов. Таксисты-мексиканцы размером с кофейный автомат выхватывают сумки и ведут к машинам. Сумки приходится отбивать обратно. Пол моет китаянка, требует, чтобы подвинулись. На
1612
телефонном автомате сидит чёрная американка размером с кофейного мексиканца и кричит в трубку что-то по поводу алиментов. О май гад, куда вы дели мой виртуальный сверкающий Нью-Йорк?!

Позже выяснилось, что американцы не стелются перед туристами и не строят потёмкинских деревень. Они предлагают приблизительно одинаковый высокий уровень сервиса для своих и чужих, не пытаясь пустить пыль в глаза, как где-нибудь в Турции. Тем более что разницу между своим и чужим установить порой невозможно.

Главным проявлением гостеприимства считается беседа, всегда оживлённая, с неуёмным и иногда неумным смехом. Где бы вы ни были, всегда найдёте собеседника, который будет очарован вашим заокеанским происхождением, пускай и не знает, где находится Россия. Любой продавец или водитель автобуса посчитает своим долгом показать дорогу, сфотографироваться и разделить радость существования на белом свете. Любой разговор закончится гомерическим хохотом.

При этом мой американский брат говорит: «We’ll make you feel at home even if we wish u really were» («Ты будешь чувствовать себя как дома, даже если мы мечтаем, чтобы ты правда там был»). В его словах есть доля серьёзности, потому что мы несколько месяцев колесим вместе, изучая Америку. Которая скучна американским кинорежиссёрам, но очень интересна нам.

Киберпанк как зеркало позднего капитализма


  Киберпанк как зеркало позднего капитализма

До слова было явление, наметившийся в начале 80-х поворот в американской фантастике, ощущение, что вот-вот произойдет нечто новое — и уже затем появилось звучное, многообещающее слово — киберпанк. Термин был придуман писателем Брюсом Бетке и подхвачен журналистом и литературным критиком Гарднером Дозуа для описания стиля произведений таких авторов, как Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг, Руди Рюкер, Джон Ширли, Пэт Кэдиган. В близкой киберпанку стилистике написан и роман Майкла Суэнвика «Вакуумные цветы». А в 1986 году появилась антология «Mirrorshades: The Cyberpunk Anthology» («Зеркальные очки: антология киберпанка»), составленная Брюсом Стерлингом.

Первый корень этого слова, «кибер», взят из слова кибернетика и указывает на то, что авторы описывают будущее, в котором высокие технологии являются неотъемлемой частью повседневной жизни. Глобальные коммуникационные сети, новые виды масс-медиа и развлечений, вторжение биоинженерии в природу человека и трансформации тела — к хардверу и софтверу добавился ветвер (wetware) — программирование мозга и иных биологических структур.

Второй корень, «панк», отсылающий к панк-року, означает, что эти технологии жестко переплетены с жизнью людей социального «дна», маргиналов и преступников, «отверженных» эпохи высокотехнологичного капитализма. Слово ясно выражало контрастность мира киберпанковских произведений — мира могущественных транснациональных корпораций, высоких технологий, урбанизации, коррупции и сильного социального расслоения. Как резюмировал Гарднер Дозуа: «Высокие технологии, низкий уровень жизни».Общество, которое описывается в текстах киберпанков, походит на «сумасшедший эксперимент в области социального дарвинизма, все время подстегиваемый клавишей «ввод», которую давит зевающий от скуки исследователь» (У. Гибсон «Нейромант»).

Кстати, Брюс Стерлинг в одном из интервью сказал о России 90-х, что здесь он будто попал в мир, описанный его коллегой Гибсоном: «Раскол в обществе приобретает ужасающие размеры. Всем управляют деятели «черного рынка». Все выглядит буквально так, как описывал Гибсон. Побывав недавно в Москве, я почувствовал, что попал в мир «Нейроманта». Повсюду уличные самураи, сомнительные парни с уголовными связями, а жизнь людей контролируют полукриминальные многонациональные организации и компании. Это поразительно! Но это существует в реальности».

Future noir и No Future

Довольно часто будущее по киберпанку называют антиутопичным, но тут нужно уточнить, что, в отличие от традиционных антиутопий, в киберпанке, как правило, нет одной угнетающей индивида силы в виде тоталитарного государства. (Впрочем, такая сила все же есть, и что это за сила — догадатьс
5079
я нетрудно.) По сути, киберпанк экстраполирует тенденции современного глобального капитализма и уже поэтому противостоит утопическому дискурсу и старомодному прогрессизму.

Киберпанк появился в определенном историческом контексте. (Бытие определяет сознание, не будем забывать об этом.) Этим контекстом была эпоха т.н. рейганомики — наступления на профсоюзы, торжества неолиберальной идеологии свободного рынка, сокращения социальных расходов. Как сказал Уильям Гибсон: «Когда я писал «Нейромант», я сознательно писал о рейганомике. Я писал об итогах такого рода политической философии». Создавая образ некоторых городов будущего, Гибсон использовал в качестве материала современный Детройт. Перенос производства в страны с дешевой рабочей силой и закрытие части автозаводов превратили Детройт в «город-призрак». «Детройтом ведь никто не гордится — это просто грязная, отвратительная окраина», — поясняет Гибсон.

Культурным же контекстом, в котором появился киберпанк, был постмодернизм. На киберпанк оказали влияние писатели-фантасты Филип Дик, Сэмюэл Дилэни, Джон Браннер, фрагментарная проза Уильяма Берроуза, американский постмодернист Томас Пинчон и англичанин Джеймс Баллард. Как и эти авторы, киберпанки обращались к темам технологического контроля, слияния человека и машины, модификаций организма, паранойе, стиранию границ между естественным и искусственным. Также на киберпанк, особенно на прозу Уильяма Гибсона и протокиберпанковский фильм Ридли Скотта «Бегущий по лезвию», повлияла эстетика американских фильмов нуар 40-х годов, изображающих эпоху Великой Депрессии (американские «лихие» 30-е), для которых характерен криминальный сюжет, мрачная атмосфера цинизма и пессимизма, затемненные сцены (часто ночные), отсутствие грани между героем и антигероем. Вот и жизненную философию персонажей киберпанка можно свести к известной формуле: не верь, не бойся, не проси.

По мнению американского литературоведа и социального теоретика Фредрика Джеймисона, постмодернизм представляет собой культурную логику позднего капитализма, для которого характерно проникновение товарных отношений «вглубь», превращение все новых и новых объектов: информации, знаний, форм жизни, даже генов, — в товар. Эти объекты стали технически воспроизводимы. Тот процесс, который современные марксистские авторы называют новыми огораживаниями (new enclosures) коллективных, общих благ (commons): знаний, генетического наследия, биологических и природных ресурсов, — в мрачных киберпанковских фантазиях уже произошел или близок к завершению. Эти блага приватизированы и полностью включены в процесс капиталистического производства. В обществе будущего по киберпанку «всеобщая универсальная индустриализация»1 доведена до предела, так что оно не постиндустриальное, а скорее пан-индустриальное. Грань между естественным и искусственным размыта, а искусственное почти всегда — товар, который можно только купить или украсть. «В антиутопии «Нейроманта» тела, подобно каждому квадратному метру общественного пространства и окружающей среды, является корпоративной собственностью. Бесстрастные, искусственные глаза, как и генетически выращенные глаза андроидов из «Бегущего по лезвию», ничего не говорят об их владельцах. Из них можно узнать лишь о брендах, которые их выпустили: «имплантанты от Никон цвета морской волны» на «загорелой и незапоминающейся маске» имеют самое последнее отношение к окнам души»2.

«Небо над портом напоминало телеэкран, включенный на мертвый канал», — так начинается канонический киберпанковский роман «Нейромант». Это сравнение символизирует подавление природы и опустошенность медиатизированного мира будущего. В романах Гибсона человечество пережило глобальную войну (а США — гражданскую) и ряд экологических катастроф (лошади, например, вымерли из-за новой болезни), в «Схизматрице» Стерлинга человечество, исчерпав ресурсы Земли, покинуло ее, в фильме «Бегущий по лезвию» мы видим замусоренный Лос-Анджелес 2019 года, над которым нет чистого неба, а в протокиберпанковском романе Филипа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах?» (на основе которого и снят «Бегущий по лезвию») настоящие животные являются редкостью и индикатором высокого социального статуса их владельца, объектом престижного потребления. То, что осталось от «первой» природы, включено в состав «второй» природы — технологическую систему.

Культура при позднем капитализме фрагментируется, норма исчезает или становится относительной. «Традиционные или «естественные» единства, социальные формы, человеческие отношения, культурные феномены и даже религиозные системы систематически разбиваются на части, для того, чтобы быть снова собранными более эффективным образом в форме постестественных процессов или механизмов»3. Как утверждает Ален Бадью, в постмодернистском мире нет истин, «есть только тела и языки», а индивид «признает объективное существование одних лишь тел и, в первую очередь, своего собственного тела». Общество атомизировано, господствует индивидуализм без индивидуальности и стандартизированные различия. Так, в будущем по Гибсону люди делают пластические операции, чтобы походить на звезд шоу-бизнеса, в романе Майкла Суэнвика «Вакуумные цветы» посредством так называемых психосхем программируют себя по облику популярных героев: «Ну, скажем, в настоящее время лучше всего продается молодой человек с невероятным именем Ангел. Он впечатлителен, романтичен, застенчив. Рекламная машина завертелась, и вот уже все четырнадцатилетние подростки хотят быть впечатлительными, романтичными и застенчивыми. Личность имеет высокий спрос. Мы берем одну из первых копий, делаем достаточно изменений, чтобы обойти закон, и выбрасываем на серый рынок сто тысяч записей. Эти личности не близнецы Ангела, но они тоже впечатлительны, романтичны и застенчивы».

Для киберпанка, как направления безусловно постмодернистского, фрагменты, осколки — одни из важных метафор. Неслучайно первый рассказ Гибсона называется «Фрагменты голограммной розы», а название романа Брюса Стерлинга «Схизматрица» (Schismatrix) отсылает и к схизме, т.е. расколу, и к шизофрении. В этом романе изображено расселившееся по Солнечной системе человечество, которое разделилось на две противоборствующие группировки — шейперов и механистов. И те, и другие пытаются усовершенствовать человеческий организм — шейперы используют для этого генную инженерию, а механисты различные техно-импланты, превращая себя в киборгов. Сами эти группировки, в свою очередь, разбиты на множество группировок поменьше. Ведутся войны, плетутся интриги, но, по сути, ничего не меняется. В гибсоновской трилогии «Муравейник» (The Sprawl) даже могущественные Искусственные Интеллекты (ИскИны) вынуждены участвовать в капиталистическом обмене и «теневой» экономике: они заключают сделки с людьми и тоже плетут интриги. Альтернатива просто не предполагается! Это все тот же мир «беспрестанных переворотов в производстве» и «вечной неуверенности и движения» («Манифест коммунистической партии»).

В киберпанке отрицается прогресс как движение к лучшему обществу, в нем есть только технологический прогресс, отменивший утопию, и грозящий отменить самого человека: «Человечество теперь — дохлый номер, дружище» (Б. Стерлинг «Схизматрица»). Это сильно отличается от тех образцов фантастики, где технологический и социальный прогресс идут рука об руку. Так что в киберпанке для человечества лучшего «будущего нет» («No Future», как пели просто панки Sex Pistols). Поэтому, по мнению Джеймисона, киберпанк «является для многих из нас высшим литературным выражением если не постмодернизма, то самого позднего капитализма»4.

Уже постлюди, но по-прежнему буржуа и пролетарии

В «Бегущем по лезвию» мы видим пеструю мультикультурную толпу, копошащуюся у подножия гигантских пирамид-небоскребов корпораций — этот топографический образ, наследующий «Метрополису» Фрица Ланга, наглядно выражает социальное расслоение. Название трилогии Гибсона «Муравейник» (The Sprawl) — это прозвище (данное ему его обитателями) обширного мегаполиса на восточном побережье США, протянувшегося от Бостона до Атланты. Несмотря на распространение высоких технологий (а отчасти и из-за них), этот мегагород, по сути, не отличается ни от современных крупных городов, ни от городов XIX века: в нем также царит «жестокое равнодушие, эта бесчувственная обособленность каждого человека, преследующего исключительно свои частные интересы» (Энгельс Фридрих «Положение рабочего класса в Англии»).

В киберпанковском future noir люди накачивают себя стимуляторами, модифицируют тело и мозг, чтобы соответствовать моде, субкультуре или получить преимущество на рынке труда. Их формируют не они сами, а то, что Андре Горц называл гетеротехнологиями, то есть технологиями внешнего вмешательства, поставленными на службу капиталу и противостоящими человеку как чуждая сила. В то же время сильные мира сего, благодаря технологиям продления жизни, могут позволить себе жить очень долго, переступив «черту, которая отделяет человека от чего-то иного» (У. Гибсон «Граф Ноль»).

В этом фрагментированном мире фрагментировано и сознание людей, они принципиально не способны на значимое и радикальное политическое действие. «Через весь роман проходит фаталистическое смирение, осознание тщетности любых попыток политического переворота: Кейс и Молли (персонажи романа «Нейромант» — Д.Р.) абсолютно аполитичны и стремятся лишь к тому, чтобы достичь вершины в своих профессиях — стать идеальными наемниками»5. Правда, упоминаются какие-то политические события, но это спектакулярная политика скандалов и интриг, которую и мы можем ежедневно наблюдать на телеэкранах.

Эти киборгизированные пролетарии и люмпены не являются «классом-для-себя», а представляют аморфный «класс-в-себе», «поля человеческой плоти, пронизываемые неожиданными вихрями желаний и счастья» (У.Гибсон «Нейромант»). Для них существует «опиум для народа» в виде «мыльных опер» и шоу с «реконструкцией всей шкалы сенсорного восприятия», в которых они какое-то время могут «пожить» жизнью богатых и знаменитых. Лишенные психологической глубины, эти «полые люди» представляют пример формы субъективности обусловленной системой ценностей позднего капитализма.

Для маргиналов, таких как гибсоновские хакеры-киберковбои «полет» в киберпространстве сродни наркотическому экстазу, помогающему забыть о бренном, уязвимом и зависящем от денег теле. Наркотики, кстати, тоже очень распространены и разнообразны: их можно вдыхать через ингалятор или впитывать через пластырь. А новый субкультурный биоинженерный трайбализм городских джунглей заменяет политическое действие, воплощая и канализируя утопическую тягу к неотчужденному сообществу.

В «Бегущем по лезвию» созданные биоинженерной корпорацией Тайрелл андроиды-репликанты создаются для работы во внеземных колониях — «внешних мирах» (off-worlds), но группа репликантов, взбунтовавшись, бежит на Землю. Они просто хотят быть свободными и жить дольше, ведь срок их жизни ограничен четырьмя годами. Им нечего терять, кроме рабства, ведь даже часть их воспоминаний искусственны. Они созданы как рабочая сила, «говорящие орудия труда», они — мыслящая собственность корпорации, но все чего они хотят, это жить как люди.

Но насколько нам позволено быть людьми при капитализме и насколько мы свободны в своих действиях? Кроме того, капиталистическое использование новейших достижений естественных наук (генетика, нейробиология) угрожает поставить под вопрос саму нашу субъективность, превратив человека в объект генетических и нейрофармакологических манипуляций.

В фильме «Джонни-Мнемоник», снятом по мотивам одноименного рассказа Уильяма Гибсона, главный персонаж работает курьером-мнемоником, перевозящим информацию в чипе, имплантированном в его мозг. Чтобы переносить больший объем информации, ему приходится отказаться от детских воспоминаний. Это, конечно, выглядит нелепым с технической точки зрения, но является еще одним хорошим образом, символизирующим отчуждение при капитализме. (Сравните с ситуацией репликантов, у которых есть воспоминания, но они им тоже «не принадлежат».) Кстати, в фильме показаны (что нетипично для киберпанка) некие бунтари-сквоттеры, ведущие борьбу против корпорации, которая скрывает секрет излечения болезни, охватившей весь мир — синдрома нервного истощения. Сюжет не такой уж далекий от реальности — крупные фармацевтические компании патентуют лекарства и продают их по высокой цене, тогда как более дешевые аналоги могли бы спасти сотни тысяч жизней.

В 1999 году на экраны вышла первая часть кинотрилогии «Матрица». Собственно к киберпанку этот фильм имеет только опосредованное отношение. «Матрица» интересна, прежде всего, тем, что в ней выражены многие страхи и тревоги современности. Например страх технологического контроля со стороны неких могущественных сил: государства, спецслужб, корпораций. В ней логика отчуждения достигает максимума: биосфера полностью разрушена, люди превращены в живые батарейки, отдающие энергию машинам (подобно тому, как труд подпитывает капитал), пребывая в плену иллюзий, которые машины же и генерируют. Саму же Матрицу, этот «суперопиум для народа», мешающую увидеть подлинное положение вещей, можно истолковать как метафору идеологии, генеалогия которой восходит к платоновской притче о пещере с узниками.

Необходимый марксистский вывод

Киберпанк выражает двойственную позицию, в которой сочетается тревога за будущее человечества с тем садомазохистским апокалиптическим шиком, о котором Вальтер Беньямин как-то сказал: «самоотчуждение достигло такой степени, что оно (человечество) способно воспринимать свое разрушение как эстетическое наслаждение высшего порядка». Так, канадский литературовед Дарко Сувин считает, что хотя Гибсон и ненавидит статус-кво, но он «слишком легко принимает статус-кво как неизбежное и неизменное»6.

Не будет преувеличением сказать, что мы стремительно движемся к миру а-ля киберпанк — и не только из-за распространения компьютерных технологий и генной инженерии — чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть последний выпуск новостей: локальные войны, экологические катастрофы, коррупционные скандалы, нищета соседствуют с туристическими полетами в космос и технологическими новинками. А когда я читаю или смотрю репортажи о Дубае, то думаю о том, что он — воистину киберпанковский Метрополис Персидского залива; город супернебоскребов, представляющий потребительский рай для богатых туристов и ад потогонного труда для бесправных гастарбайтеров из Индии, Пакистана и Бангладеш. Глобализация, которая, как нам обещали, должна была объединить мир, стереть границы, на деле фрагментирует его, проводя новые границы и возводя новые стены, умножая гетто и трущобы. Товары при этом намного более мобильны, чем люди.

Неолиберальный капитализм эксплуатирует «третий мир» и создает «третий мир» в «первом» (буржуа при этом стремятся укрыться во «внешних мирах» охраняемых сообществ), превращает в товар знания и ресурсы, разрушает окружающую среду. В то же время представление о том, что «другой мир возможен», находится под негласным идеологическим запретом и кажется утопическим. В «зеркальных очках» киберпанка отразился наш мир отчуждения и фрагментации. Но не стоит попадаться в ловушку представления, что отражение — это и есть мир. Отражение меняется, когда меняется его источник — отраженный объект.

Легче вообразить конец мира, чем конец капитализма


  Легче вообразить конец мира, чем конец капитализма

В одной из ключевых сцен фильма Альфонсо Куарона 2006 года «Дитя человеческое» персонаж актера Клайва Оуэна Тео посещает друга на электростанции Баттерси, которая в настоящее время является неким сочетанием правительственного здания и хранилища частной коллекции. Культурные ценности — «Давид» Микеланджело, «Герника» Пикассо, надувная свинья группы Pink Floyd — хранятся в здании, которое само по себе является отреставрированным культурным артефактом. Это наша единственная возможность взглянуть на жизнь элиты, скрывающейся от последствий катастрофы, которая вызвала массовое бесплодие: на протяжении поколения не было рождено ни одного ребенка. Тео задает вопрос: «Зачем все это, если некому смотреть?» Будущие поколения не могут быть оправданием, так как их просто не будет. Ответ — нигилистический гедонизм: «Я стараюсь не думать об этом».

Уникальность антиутопии «Дитя человеческого» заключается в ее характерности для позднего капитализма. Это не привычный тоталитарный сценарий, который мы видим в кинематографических антиутопиях (например в фильме Джеймса Мак-Тига 2005 года «V значит вендетта»). В романе П.Д. Джеймса, на котором основан фильм, демократия свернута и страна управляется самозваным Регентом, но фильм мудро обходится без всего этого. Насколько мы может понять по фильму, повсеместно введены авторитарные меры, которые могут осуществляться в рамках политической структуры, остающейся условно демократической. Война с терроризмом подготовила нас к такому развитию: нормализация кризиса создает ситуацию, в которой отмена мер, введенных, чтобы справиться с чрезвычайной ситуацией, становится невообразимой (когда война будет закончена?).

Просмотр фильма «Дитя человеческое» неизбежно напоминает нам о фразе, приписываемой Фредрику Джеймисону и Славою Жижеку, что легче вообразить конец мира, чем вообразить конец капитализма. Эта фраза точно уловила суть того, что я подразумеваю под «капиталистическим реализмом»: широко распространенное убеждение, что капитализм — это не просто единственная жизнеспособная политическая и экономическая система, но также и то, что сегодня невозможно даже вообразить последовательную альтернативу ему. Когда-то дистопические фильмы и романы были упражнениями в таких актах воображения — катастрофы, которые они изображали, служили нарративным предлогом для возникновения иных способов жизни. Не так в случае фильма «Дитя Человеческое». Мир, который в нем изображен, больше похож на экстраполяцию или усиление тенденций нашего мира, чем на альтернативу ему. В этом мире, как и в нашем, ультраавторитаризм и Капитал не являются несовместимыми: лагеря для интернированных и франчайзинговые кофейни сосуществуют. В фильме «Дитя человеческое
61e3
» общественное пространство отдано неубранному мусору и бродящим животным (потрясающую сцену мы видим в брошенной школе, через которую пробегает олень). Неолибералы, капиталистические реалисты par excellence, прославляли разрушение общественного пространства, но, вопреки их официальным надеждам, в фильме «Дитя человеческое» нет какого-то отмирания государства, а есть только сведение государства к ядру его военных и полицейских функций (я называю надежды «официальными», поскольку с тех пор неолиберализм втайне полагается на государство даже тогда, когда идеологически резко критикует его. Это стало очевидным во время банковского кризиса 2008 года, когда по призыву неолиберальных идеологов государство бросилось на спасение банковской системы).

Катастрофа в фильме «Дитя человеческое» не ожидает нас где-то в будущем, и при этом она еще не произошла. Скорее она проживается. Не было какого-то определенного момента, когда произошла катастрофа; мир не заканчивается взрывом, он угасает, разваливается, постепенно распадается на части. Что вызвало катастрофу — никто не знает. Причина находится далеко в прошлом, так абсолютно отделена от настоящего, что походит на каприз враждебного существа: негативное чудо, проклятие, от которого не может избавить никакое раскаяние. От такой беды может избавить только вмешательство, столь же неожиданное, как и само проклятие. Действие бессмысленно; только бессмысленная надежда имеет смысл. Распространяются суеверия и религия — первые прибежища беспомощных.

Но что насчет самой катастрофы? Очевидно, что тема бесплодия должна быть истолкована метафорически как смещение другого вида тревоги. Я предлагаю интерпретировать эту тревогу в культурных терминах, и тогда вопрос, который ставит фильм, будет звучать так: как долго культура может существовать без чего-то нового? Что происходит, если молодые больше не способны создавать нечто неожиданное?

«Дитя человеческое» связано с подозрением, что конец уже наступил, с мыслью, что возможно, будущее содержит только повторение и рекомбинацию. Может быть так, что не будет никаких разрывов, никаких «шоков от нового»? Такая тревога может вести к колебанию между двух полюсов: «слабая мессианская» надежда, что должно быть что-то новое, переходит в мрачное убеждение, что ничто новое никогда не будет возможным. Акцент переносится со Следующей Большой Вещи на последнюю большую вещь — когда она происходила и насколько велика она была?

На заднем плане «Дитя человеческого» угадывается фигура T.С. Элиота, и фильм в конечном счете наследует тему бесплодия из «Бесплодной Земли». Заключительный эпиграф фильма «шанти шанти шанти» имеет больше общего с фрагментарными произведениями Элиота, чем умиротворенностью Упанишад. Пожалуй, в этом можно усмотреть беспокойство другого Элиота — Элиота «Традиции и индивидуального таланта», — зашифрованное в «Дите человеческом». Именно в этом эссе Элиот, опередив Хэролда Блума, описал взаимосвязь между каноническим и новым. Новое определяет себя в ответ на уже устоявшееся; в то же время, традиционное вновь формируется в ответ на новое. Мысль Элиота заключалась в том, что исчерпание будущего не оставляет нам даже прошлого. Традиция не имеет никакого значения, когда она больше не оспаривается и не изменяется. Культура, которая просто сохраняется, вообще не является культурой.

Показательна в фильме судьба «Герники» Пикассо — картины, когда-то бывшей криком боли и выражением гнева против фашистских злодеяний, а теперь ставшей украшением стены. Как и пространство Баттерси в фильме, картина получает «культовый» статус только, когда она лишена любой возможной функции или контекста. Никакой культурный объект не может сохранить силу, когда больше нет новых глаз, чтобы смотреть на него.

Нам не нужно ждать, когда наступит близкое будущее «Дитя человеческого», чтобы увидеть это превращение культуры в музейные экспонаты. Власть капиталистического реализма проистекает отчасти и от способа, которым капитализм каталогизирует и использует всю предыдущую историю: в результате действия его «системы эквивалентности», которая может наделить все культурные объекты, будь то религиозная иконография, порнография или «Капитал», денежной стоимостью. Обойдите Британский музей и вы увидите объекты, вырванные из их жизненных миров и собранные как будто на палубе какого-нибудь космического корабля Хищника, и пред вами предстанет сильный образ этого процесса в действии. В трансформации практик и ритуалов в чисто эстетические объекты верования предыдущих культур подвергаются объективной иронии, превращаясь в артефакты. Поэтому капиталистический реализм — это не особый тип реализма, а, скорее, реализм как таковой. Как сами Маркс и Энгельс отметили в Коммунистическом Манифесте: «В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза, рыцарского энтузиазма, мещанской сентиментальности. Она превратила личное достоинство человека в меновую стоимость и поставила на место бесчисленных пожалованных и благоприобретенных свобод одну бессовестную свободу торговли. Словом, эксплуатацию, прикрытую религиозными и политическими иллюзиями, она заменила эксплуатацией открытой, бесстыдной, прямой, черствой».

Капитализм — это то, что остается, когда верования рушатся на уровне ритуального или символического развития — потребитель-зритель, бредущий через руины и реликты.

Однако этот поворот от веры к эстетике, от обязательства к созерцанию, считается одним из достоинств капиталистического реализма. В притязании, как выразился Бадью, «освободить нас от «фатальных абстракций», вдохновленных «идеологиями прошлого»», капиталистический реализм представляет себя как щит, защищающий нас от опасностей, порожденных самой верой. Позиция ироничной дистанции, присущая постмодернистскому капитализму, как предполагается, укрепляет наш иммунитет к соблазнам фанатизма. Понижение наших ожиданий, говорят нам, — небольшая цена, которую надо заплатить за то, чтобы быть защищенными от террора и тоталитаризма. «Мы живем в противоречии», замечает Бадью: «Жестокое, глубоко неравное положение дел, где все оценивается лишь с точки зрения денег, представляют нам как идеальное. Чтобы оправдать свой консерватизм, сторонники существующего порядка не могут в действительности назвать такое положение идеальным или чудесным. Вместо этого они принялись утверждать, что все другие альтернативы являются ужасными. Конечно, говорят они, мы ведь не можем пребывать в состоянии совершенного Добра. Но мы счастливы, что не пребываем в состоянии Зла. Наша демократия несовершенна, но она лучше кровавых диктаторских режимов. Капитализм несправедлив, но он не настолько преступен, как сталинизм. Мы позволяем миллионам африканцев умирать от СПИДа, но не допускаем расистские и националистические заявления, как Милошевич. Мы убиваем иракцев с помощью самолетов, но ведь мы же не перерезаем им горло, как это делают в Руанде…» «Реализм» здесь походит на дефляционное восприятие депрессивного типа, который полагает, что любое положительное состояние, любая надежда является опасной иллюзией.

В своем анализе капитализма, без сомнения, самом впечатляющем со времен Маркса, Делез и Гваттари описывают капитализм как своего рода темную потенциальную возможность, которая преследовала все предыдущие общественные системы. Капитал, утверждают они, это «неназываемая Вещь», нечто ужасное, что первобытные и феодальные общества «отвергали заранее». Но когда он все-таки приходит, капитализм приносит с собой значительную десакрализацию культуры. Это система, которая больше не управляется каким-либо трансцендентным Законом. Напротив, она декодирует все подобные коды, только для того чтобы снова установить их на ситуативном основании. Пределы капитализма не устанавливаются в приказном порядке, но определяются (и пересматриваются) прагматично и носят импровизационный характер. Это делает капитализм очень похожим на Нечто из фильма Джона Карпентера с одноименным названием: чудовищное, бесконечно пластичное существо, способное к усваиванию и поглощению всего, с чем оно соприкасается. Капитал, говорят Делез и Гваттари, «пестрая картина из всего, что когда-либо было»; странный гибрид ультрасовременного и архаичного. В годы, когда Делез и Гваттари написали оба тома «Капитализма и Шизофрении», казалось, будто детерриториализирующие импульсы капитализма были ограниченны финансами, оставляя культуру под контроль сил ретерриториализации.

Этот недуг, ощущение отсутствия нового, конечно, само не ново. Мы оказываемся в уже известном «конце истории», о котором возвестил Фрэнсис Фукуяма после падения Берлинской стены. Тезис Фукуямы, что история достигла кульминации в либеральном капитализме, возможно, часто высмеивался, но был принят и даже усвоен на уровне культурного бессознательного. Тем не менее, нужно помнить, что даже когда Фукуяма выдвинул ее, идея, что история достигла «последнего берега», не была просто триумфалистской. Фукуяма предупредил, что его сияющий град будут преследовать призраки, однако он думал, что эти призраки будут, скорее, ницшеанскими, чем марксистскими. Наиболее пророческие страницы Ницше — те, в которых он описывает «перенасыщение эпохи историей». «Эпоха усваивает себе опасное настроение иронии к самой себе, — писал он в «Несвоевременных размышлениях», — которое в свою очередь влечет за собой еще более опасное настроение цинизма», — когда «космополитическая сочувственность», отстраненная позиция наблюдателя, подменяет собой вовлеченность и причастность. Это — состояние Последнего Человека Ницше, который видел все, но по-декадентски ослаблен этим избытком (само)понимания.

Позиция Фукуямы — это в некоторой степени зеркальное отражение позиции Фредрика Джеймисона. Джеймисон, как известно, утверждал, что постмодернизм является «культурной логикой позднего капитализма». Он писал, что отсутствие будущего было основополагающим для постмодернистской культурной сцены, в которой, как он правильно предсказал, будут господствовать пастиш и ревайвализм. Учитывая, что Джеймисон привел убедительный пример связи между постмодернистской культурой и определенными тенденциями консьюмеристского (или постфордистского) капитализма, может показаться, что нет никакой нужды в понятии капиталистического реализма. В некотором смысле это и верно. То, что я называю капиталистическим реализмом, может быть включено в категорию постмодернизма, как его определил Джеймисон. И все же, несмотря на героическую прояснительную работу Джеймисона, постмодернизм по-прежнему остается чрезвычайно спорным термином, а его значения — неопределенными и множественными, что соответствует явлению, но мало нам помогает. Что еще более важно, я хотел бы выдвинуть предположение, что некоторые из процессов, описанные и проанализированные Джеймисоном, теперь настолько усугубились и приобрели хронический характер, что изменилась сама их суть.

В конечном счете, есть три причины, по которым я предпочитаю термин капиталистический реализм постмодернизму. В 80-х, когда Джеймисон впервые выдвинул свой тезис о постмодернизме, все еще существовали, по крайней мере, номинально, политические альтернативы капитализму. Сегодня, однако, мы имеем дело с более глубоким и намного более распространенным ощущением истощения, культурного и политического бесплодия. В 80-х еще существовал «реальный социализм», пусть он и пребывал в заключительной фазе распада. В Великобритании линии разлома классового антагонизма полностью обнаружились в шахтерской забастовке 1984-1985гг. Поражение шахтеров было важным моментом в развитии капиталистического реализма, по крайней мере, одинаково значимым как в символическом аспекте, так и в практических последствиях. Закрытие шахт оправдывалось как раз тем, что их сохранение не было «экономически реалистичным», и шахтерам была отведена роль последних актеров в обреченном пролетарском романе. 80-е были периодом борьбы за капиталистический реализм и его утверждение, когда доктрина Маргарет Тэтчер, что «нет никакой альтернативы» — краткий лозунг капиталистического реализма — стала самореализующимся пророчеством.

Во-вторых, постмодернизм предполагал некую связь с модернизмом. Работа Джеймисона о постмодернизме начинается с обсуждения идеи, лелеемой мыслителями вроде Адорно, что модернизм обладал революционным потенциалом на основании лишь одних только формальных новшеств. В противовес этому Джеймисон приводит пример интеграции модернистских мотивов в массовую культуру (приемы сюрреализма, например, внезапно стали использоваться в рекламе). В то время, как отдельные модернистские формы были поглощены и коммодифицированы, кредо модернизма — предполагаемая вера в элитизм и его монологическую модель культуры, спускаемой сверху вниз, — был брошен вызов и он был отвергнут во имя «различия», «разнообразия» и «множественности». Капиталистический реализм, напротив, положил конец этому противостоянию с модернизмом. Он принимает победу модернизма как должное: модернизм теперь может периодически возрождаться, но лишь как застывший эстетический стиль и никогда как жизненный идеал.

2481.jpegВ-третьих, целое поколение сменилось после падения Берлинской стены. В 60-х и 70-х капитализм столкнулся с проблемой того, как сдержать и поглотить внешние ему силы. Теперь проблема, фактически, сменилась на противоположную — слишком легко интегрированное «внешнее». Как ему функционировать без «внешнего», которое можно колонизировать и аппроприировать? Для большинства жителей Европы и Северной Америки в возрасте до двадцати лет отсутствие альтернатив капитализму даже не является проблемой. Капитализм легко захватывает горизонты мыслимого. Джеймисон с ужасом писал о том, как капитализм проник в само бессознательное. Сегодня сам факт того, что капитализм колонизировал область грез и желаний людей, настолько бесспорен, что даже не заслуживает комментария. Было бы опасным и обманчивым воображать, что недавнее прошлое было неким райским состоянием, изобилующим политическими возможностями. Нужно также помнить о той роли, которую коммодификация играла в производстве культуры на протяжении всего двадцатого века. Однако, по-видимому, старая борьба между захватом (detournement) и рекуперацией, субверсией и инкорпорацией, закончилась. То, с чем мы имеем дело теперь — не инкорпорация материала, который, как казалось ранее, обладал подрывным потенциалом, но его прекорпорация — предварительное форматирование и формирование желаний, стремлений и надежд капиталистической культурой. Таково, например, создание устойчивых «альтернативных» или «независимых» культурных зон, которые бесконечно повторяют более старые жесты бунта и отрицания, но будто бы впервые. «Альтернативный» и «независимый» теперь не значит находящийся вне господствующей культуры, скорее наоборот, это стили, и фактически, доминирующие стили внутри мейнстрима. Никто так не воплотил этот тупик (и так не боролся с ним), как Курт Кобейн и Нирвана. В своей ужасной усталости и беспредметном гневе Кобейн, казалось, дал раздраженный голос отчаянию поколения, пришедшего после конца истории, каждое действие которого было просчитано и предусмотрено, куплено и продано прежде, чем совершиться. Кобейн знал, что он был лишь частью спектакля, что для MTV нет ничего лучше, чем протест против MTV; знал, что каждое его действие было клише, срежиссированное заранее, знал, что даже понимание этого — все равно клише. Кобейна парализовал именно тот тупик, который описал Джеймисон: как и постмодернистская культура в целом, Кобейн оказался в «мире, в котором стилевое новаторство больше невозможно, [где] остается только подражать умершим стилям, говорить из-за масок и голосами стилей из воображаемого музея». Здесь даже успех означал провал, ведь достижение успеха значило только то, что вы станете свежим мясом, питающим систему. Но высокая экзистенциальная тревога (Angst) Нирваны и Кобейна принадлежит более раннему времени. То, что последовало за ними, было пастиш-роком, воспроизводившим прошлые формы уже без тревоги.

Смерть Кобейна стала подтверждением поражения и инкорпорации утопических и прометеевых стремлений рока. Когда он умер, рок уже затмевал хип-хоп, чей глобальный успех подразумевал тот самый тип прекорпорации капиталом, о котором я говорил выше. Для большей части хип-хопа «наивная» надежда, что молодежная культура способна что-то изменить, была заменена расчетливым приятием грубо упрощенной версии «реальности». Как заметил Саймон Рейнолдс в эссе 1996 года в журнале Wire: «В хип-хопе слово «реальный» имеет два значения. Во-первых, оно означает подлинную, бескомпромиссную музыку, которая отказывается продаться музыкальной индустрии и смягчить свой посыл ради успеха. «Реальный» также означает, что музыка отражает «реальность», созданную позднекапиталистической экономической нестабильностью, институциализированным расизмом и увеличением надзора и преследования молодежи полицией. «Реальный» означает смерть социального: что корпорации отвечают на увеличение прибыли не повышением зарплат или увеличением льгот, а… сокращением (сокращение постоянной рабочей силы, для того чтобы создать плавающий объем частично занятых и внештатных работников, лишенных социальных выплат или гарантии занятости)».

В конечном счете именно то, как хип-хоп представляет первую версию реального — «бескомпромиссность» — обеспечило ему легкую абсорбцию во вторую — реальность позднекапиталистической экономической нестабильности, где такая подлинность оказалась чрезвычайно востребованной на рынке. Гангста-рэп не просто отражает уже существовавшие социальные условия, как утверждают многие его апологеты, но и не просто создает эти условия, как говорят его критики, скорее, имеет место взаимный обмен, посредством которого хип-хоп и позднекапиталистическое социальное поле подпитывают друг в друга — это одно из средств, благодаря которому капиталистический реализм трансформирует себя в своего рода антимифический миф.

Близость между хип-хопом и гангстерскими фильмами, такими как «Лицо со шрамом», «Крестный отец», «Бешеные псы», «Славные парни» и «Криминальное чтиво» является результатом их общего требования лишить мир сентиментальных иллюзий и видеть его таким «какой он есть в действительности»: гоббсовская война всех против всех, система бесконечной эксплуатации и всеобщей преступности. В хип-хопе, пишет Рейнолдс, «стать реальным» — значит столкнуться с естественным состоянием, в котором человек человеку волк, где ты или победитель, или проигравший, и где большинство будут проигравшими».

То же самое нео-нуаровое мировоззрение можно найти в комиксах Фрэнка Миллера и в романах Джеймса Эллроя. В произведениях Миллера и Эллроя присутствует своего рода мачизм демифологизации. Они изображают из себя неустрашимых наблюдателей, отказывающихся приукрашивать мир, чтобы он смог поместиться в простую этическую бинарную оппозицию комикса про супергероя или традиционного криминального романа. «Реализм» здесь так или иначе подчеркивается, а не подрывается, из-за их фиксации на отвратительной продажности, хотя чрезмерное внимание к жестокости, предательству и дикости у обоих авторов быстро становится подражательным кривлянием. «В его чернушном подходе, — писал Майк Дэвис об Эллрое в 1992 году, — не осталось света, чтобы отделить от него тень, и зло становится судебной банальностью. Результат воспринимается во многом как подлинная моральная атмосфера эры Рейгана-Буша: повсеместность коррупции, которая не вызывает больше возмущение или даже интерес». При этом само это притупление чувствительности служит функцией капиталистического реализма: Дэвис предположил, что «роль лос-анджелесского нуара», возможно, заключалась в том, «чтобы способствовать появлению homo reaganus».

Первая глава книги «Капиталистический реализм»

Книга доступна для свободного скачивания на сайте gigapedia.com

Перевод с английского Дмитрия Райдера

Сердюков запретил курить в Минобороны


  Сердюков запретил курить в Минобороны

Курение отныне запрещено во всех помещениях Минобороны РФ. Об этом сообщил РИА «Новости» источник в оборонном ведомстве.

По его словам, соответствующий приказ министр Анатолий Сердюков подписал еще в августе, но в силу документ вступил только сейчас.

Военнослужащим и гражданскому персоналу Министерства обороны разрешено курить только на улице в специально отведенных местах. Все курилки в зданиях Минобороны ликвидированы.

Сам Сердюков не курит.

Ранее глава Минобороны сообщил, что численность российской армии в ходе реформы вооруженных сил РФ была сокращена до 1 млн военнослужащих. Из них 150 тыс. человек – офицеры, порядка 100-120 тыс. – профессиональный сержантский состав, и почти 800 тыс. человек – солдаты-срочники.

При этом Сердюков заметил, что в ходе реформы рода и виды ВС РФ меняться не будут. Кроме того, теперь они будут входить в центральный аппарат министерства обороны – то есть, в непосредственное подчинение Сердюкова.

По словам министра обороны, реформа вооруженных сил РФ завершится в 2020 году. Российской армии предстоит решить социальные вопросы и вопросы вооружения. «Организационно-штатные мероприятия», заверил Сердюков, уже завершены.

Отметим, что военная реформа предусматривает перевод военной структуры с четырехзвенной системы управления (военный округ — армия — дивизия — полк) на трехзвенную (округ — оперативное командование — бригада), сокращение офицерского состава, ликвидацию института прапорщиков и мичманов. В рамках реформы будут расформированы ряд воинских частей и вузов.

Легализация иммигрантов нужна экономике


  Легализация иммигрантов нужна экономике

Экономика России нуждается в легализации и социализации иммигрантов, включая облегченное предоставление гражданства. К такому заключению пришли специалисты Центра экономических исследований Института глобализации и социальных движений (ИГСО). Ежегодно отечественный рынок теряет порядка $20 млрд. из-за переводов иностранными рабочими заработанных денег заграницу. Дискриминационная трудовая политика препятствует переселению иммигрантов в Россию, что мешает развитию внутреннего рынка, росту численности и качества трудовых ресурсов страны.

В России существует две основных дискриминируемых группы рабочих-мигрантов. «Практически совершенно бесправны иностранные трудящиеся. Мигранты россияне, работающие не в зоне прописке, лишены многих гражданских прав, прежде всего, социальных. На мигрантах лежит огромная коррупционная нагрузка, с них кормится целая армия чиновников и милиционеров. В стране существует режим трудовой сегрегации», — говорит Борис Кагарлицкий, Директор ИГСО. По его словам, такая система — не плод бюрократических ошибок. Она создана в целях консервации развития России и выгодна сырьевым корпорациям. Смена миграционной политики назрела объективно и ее особенно требует борьба с кризисом. Без этого невозможна никакая модернизация экономики.

Иммигранты в России поставлены в положение временных нежеланных гостей. Они не заинтересованы расходовать в ней заработанные средства. «Свободы перемещения в РФ из-за режима прописки не имеют даже граждане. Массы иностранных рабочих тем более лишены возможности становиться постоянными жителями России, а не всюду травимыми людьми без прав. Экономика России получит огромные выигрыши от облегчения легализации иммигрантов и отмены прописки», — полагает Василий Колташов, руководитель Центра экономических исследований ИГСО. Он убежден, что, обретя законную возможность поселиться в РФ, многие временные рабочие перевезут на новую родину свои семьи. Это даст дополнительные стимулы жилищному рынку, торговле и промышленному производству. Возникнут новые рабочие места.

По оценке Всемирного банка (ВБ), Россия занимает среди стран планеты второе место по числу прибывающих мигрантов. На первом месте находятся Соединенные Штаты. Третье принадлежит Германии. Следующие позиции занимают Саудовская Аравия и Канада. По итогам 2010 года, согласно Докладу ВБ «Миграция и денежные переводы: статистический справочник за 2011г.», в Россию могут прибыть порядка 12,3 млн. человек. В ВБ считают, что за 2009 год иммигранты перевели из РФ на родину $18,5 млрд. По этому показателю Россия находится на четвертом месте после США (переводы в $48,3 млрд.), Саудовской Аравии ($26 млрд.) и Швейцарии ($19,6 млрд.).